Феномен гениальной памяти

13.09.2016
Для иллюстрации особенностей памяти у некоторых индивидов приведем несколько характерных примеров из знаменитой «Маленькой книжки о большой памяти» профессора А.Р. Лурия. В ней, в частности, описан уникальный случай феноменальной памяти Ш. — человека, которого знаменитый психолог исследовал на протяжении более десяти лет. Ш. тогда было не более тридцати. Он вырос в небольшом местечке; у него обнаружились способности к музыке, и он поступил в музыкальное училище. Однако после болезни уха его слух снизился и занятия музыкой пришлось бросить. У Ш. не было ясной жизненной линии и планы были достаточно неопределенными. Он производил впечатление несколько замедленного, иногда даже робкого человека. Сам он считал себя обычным человеком и даже не подозревал, что его память отличается от памяти других людей. Ш. стал репортером одной из газет. Он обратил на себя внимание главного редактора газеты тем, что никогда ничего не записывал, но мог все услышанное дословно воспроизвести. Редактор направил его в психологическую лабораторию, где в то время работали два выдающихся психолога — А.Р. Лурия и Л. С. Выготский. Это были 30-е годы XX столетия.

Первая проверка памяти Ш. в лаборатории показала, что она не имеет ясных границ не только по объему, но и по прочности удержания следов (некоторые тесты были отдалены днями, неделями и даже многими годами).

Психика Ш. имела некоторые свойства, которые отличали его от других людей. Прежде всего — синестезия. Это свойство проявлялось в том, что у Ш. каждое слово дополнительно окрашивалось определенным цветом и даже появлялось ощущение вкуса во рту. Это свойство психики в ослабленной форме присуще многим людям, и на нем основана, например, цветомузыка (исполнение музыки, сопровождаемое цветовыми переливами).

Приведем протокол опытов, произведенных на Ш.

«Ему дается тон высотой 30 Гц с силой звука 100 Дб. Он заявляет, что сначала он видел полосу шириной в 12—15 см цвета старого серебра; постепенно полоса сужается и как бы удаляется от него, а затем превращается в какой-то предмет, блестящий, как сталь. Постепенно тон принимает характер вечернего света, звук продолжает рябить серебряным блеском.

Ему дается тон 50 Гц и 100 Дб. Ш. видит коричневую полосу на темном фоне с красными языками; на вкус этот звук похож на кисло-сладкий борщ, вкусовое ощущение захватывает весь язык...»

Синестезические переживания Ш. проявлялись и тогда, когда он вслушивался в чей-либо голос.

«Какой у Вас желтый и рассыпчатый голос», — сказал он как-то раз беседовавшему с ним Л.С. Выготскому. «А вот есть люди, которые разговаривают как-то многоголосо, которые отдают целой композицией, букетом.., — говорил он позднее, — такой голос был у покойного С.М. Эйзенштейна, как будто какое-то пламя с жилками надвигается на меня ...Я начинаю интересоваться этим голосом — и уже не могу понять, что он говорит...» «...A вот бывает голос непостоянный, я часто могу по телефону не узнавать голос — и это не только если плохая слышимость, а просто у человека в течение одного дня 20—30 раз меняется голос... Другие этого не замечают, а я улавливаю».

«От цветного слуха я не могу избавиться и по сей день... Вначале встает цвет голоса, а потом он удаляется — ведь он мешает... Вот как-то сказал слово — я его вижу, а если вдруг посторонний голос — появляются пятна, вкрадываются слоги, — и я уже не могу разобрать...»

Каждый звук речи сразу же вызывал у Ш. зрительный образ, каждый звук имел свою зрительную форму, свой цвет, свои отличия на вкус. Гласные для него были простыми фигурами, согласные — брызгами, чем-то твердым, рассыпчатым и всегда сохранявшим свою форму.

«Когда я слышу слово «зеленый», появляется зеленый горшок с цветами; «красный» — появляется человек в красной рубашке, который подходит к нему. «Синий» — и из окна кто-то помахивает синим флажком. Даже цифры напоминают мне образы... Вот «1» — это гордый стройный человек; «2» — женщина веселая; «3» — угрюмый человек, не знаю почему... «6» — человек, у которого распухла нога; «7» — человек с усами; «8» — очень полная женщина, мешок на мешке..., а вот «87» — я вижу полную женщину и человека, который крутит усы».

Когда Ш. прочитывал длинный ряд слов, каждое слово вызывало наглядный образ. Когда слов было много, Ш. «расставлял» эти образцы в целый ряд, например по одной из московских улиц. Он медленно продвигался по этой улице и «расставлял» образы у домов, ворот, окон магазинов, иногда незаметно для себя оказывался вновь в родном Торжке и кончал свой путь у дома своего детства. Эта мнемотехника превращения предъявленного ряда слов в наглядный ряд образов делала понятным, почему Ш. с такой легкостью мог воспроизвести длинный ряд в прямом и обратном порядке, быстро называя слово, которое предшествовало данному или следовало за ним. Отличие от обычной образной памяти заключалось лишь в том, что образы Ш. были исключительно яркими и прочными, он мог «отворачиваться» от них, а затем вновь «поворачиваться» и видеть их снова. Предложенный ряд слов Ш. мог почти безошибочно воспроизвести через 10 и даже 16 лет. Однако случаи забывания все-таки встречались. Чем же объяснить, что человек с такой мощной памятью вдруг «забывал»? Вот как он сам пояснял собственные ошибки.

«Я поставил «карандаш» около ограды — вы знаете эту ограду на улице, — и вот карандаш слился с этой оградой, и я прошел мимо него... То же было и со словом «яйцо». Оно было поставлено на фоне белой стены и слилось с ней. Как я мог разглядеть белое яйцо на фоне белой стены?... Вот и «дирижабль», он серый и слился с серой мостовой... И «знамя» — красное знамя, а вы знаете, ведь здание Моссовета красное, я поставил его около стены и прошел мимо него... А вот «путамен» — я не знаю, что это такое... Оно такое темное слово — я не разглядел его..., а фонарь был далеко...

А вот еще иногда я поставлю слово в темное место и снова плохо; «вот слово «ящик» — оно в нише ворот, а там было темно, и трудно разглядеть его... А иногда — если какой-нибудь шум или посторонний голос — появляются пятна, и все заслоняют..., или вкрадываются слоги, которых не было.., и я не могу сказать, что они были... Вот это мешает запомнить...»

Таким образом, «дефекты памяти» были у Ш. «дефектами восприятия», или «дефектами внимания».

В один из периодов жизни Ш. стал демонстрировать возможности своей памяти на эстраде. В связи с этим он занялся усовершенствованием своей эйдотехники: стал более тщательно «расставлять» образы, затем прибегнул к сокращению и символизации образов.

«Раньше, чтобы запомнить, я должен был представить себе всю сцену. Теперь мне достаточно взять какую-нибудь условную деталь. Если мне дали слово «всадник», мне достаточно поставить ногу со шпорой. Если бы раньше вы сказали мне слово «ресторан», я видел бы вход в ресторан, людей, которые сидят, румынский оркестр... и многое еще. Теперь... я вижу только нечто вроде магазина, вход в дом, что-то белеет... Поэтому теперь и образы становятся другими... Теперешние образы не появляются так четко и ясно, как в прежние годы... Я стараюсь выделить то, что нужно».

Эйдотехника была доведена до совершенства, он мог запоминать совершенно бессмысленные для него слова. В декабре 1937 г. ему была прочитана первая строфа из «Божественной комедии»:

Nel mezzo del camin di nostra vita
Mi ritrovai par una selva oscura,
Che la diritta via era smarita,
Ahi quanto a dir qual era e cosa dura.


Ш. смог не только сразу повторить текст на неизвестном ему языке без ошибок и с теми же ударениями, но и воспроизвести его без ошибок через 15 лет, когда была проведена неожиданная проверка. Вот те приемы, которые Ш. использовал для запоминания.

«Nel — я платил членские взносы и там в коридоре была балерина Нельская; меццо (mezzo) — я скрипач; я поставил рядом с нею скрипача, который играет на скрипке; рядом — папиросы «Дели» — это del; рядом тут же я ставлю камин (camin), di — это рука показывает на дверь; nos — это нос, человек попал носом в дверь и прищемил его; tra — он поднимает ногу через порог, там лежит ребенок — это vita, витализм...»

Этот пример показывает, насколько далека техника запоминания у Ш. от того логического запоминания, которое свойственно каждому здоровому человеку.

Работа профессионального мнемониста на сцене поставила перед Ш. задачу научиться забывать, стирать образы, которые уже стали ненужными. Ш. пытался «записывать» то, что надо, на бумажках, которые затем «выбрасывал» или «сжигал». Однако это не помогло, бросив бумажку с записанными на ней цифрами в печку, он увидел оставшиеся на обуглившейся бумаге цифры. Ш. был в отчаянии. Наконец прием был найден:

«И я начинаю думать: ведь я же не хочу! Ага!.. Следовательно, если я не хочу, значит она не появляется... Значит нужно было просто это осознать!».

Характеризуя личность Ш., нужно упомянуть, что память хранила образы его далекого детства, возможно, того времени, когда он еще не говорил. Его интеллект был значительно ограничен, можно сказать, даже подавлен его гипертрофированной памятью. Он пытался работать бухгалтером, но потерпел неудачу: он прекрасно выполнял все необходимые арифметические действия, но составление всякого рода финансовых документов вызывало у него большие затруднения. У Ш. образы рождались каждым словом, они уводили его в сторону, заслоняли смысл. Вот Ш. дается простая задача:

Если над сосудом находится углекислый газ, то, чем выше будет его давление, тем больше его растворится в воде.

Ответ Ш. (рис. 12.13):

«Когда вы дали мне эту фразу, я сразу же увидел... Вот сосуд..., вот тут расположено это «над»... Я вижу линию (А), над линией я вижу облако, оно идет вверх... это газ (Б), вот я читаю дальше... «Чем выше его давление» газ поднимается..., а потом здесь что-то плотное... Это «его давление» (В). Ho оно выше..., давление поднимается вверх... «тем больше его растворится в воде..., вода стала тяжелая (Г) -, а газ? А «выше давление» — оно все ушло вверх... Ну, как, если «выше давление» — как же он может растворяться в воде?»

Ш. не понимает смысл этого простого физического закона. То что у нас остается на периферии сознания, игнорируется, оттесняется общим смыслом фразы, здесь приобретает самостоятельный смысл, рождает образы, а общий смысл рассыпается, исчезает. Мы, как правило, оперируем с отвлеченными понятиями, которые нельзя увидеть, — отношения, абстрактные понятия и пр. Это вырабатывалось в человеческом обществе тысячелетиями. Ш. часто повторял: «Я понимаю только то, что я вижу».
Феномен гениальной памяти